Десять хороших жизней вместо одной своей
Галина Сапожникова – российский журналист, обозреватель газеты «Комсомольская правда» – призналась в интервью, что 30 лет ее жизни в профессии пронеслись в постоянном беге. Некогда было наслаждаться простыми радостями жизни. Но сейчас нейросети могут выполнять за журналиста рутинные задачи. Насколько это может облегчить и изменить журналистскую жизнь?
— На вашей лекции перед студентами факультета журналистики СПбГУ вы сказали, что большая журналистика – это всегда жертва. Если сегодня часть работы делают нейросети, меняется ли цена этой жертвы?
— Нет, не меняется, потому что нейросеть – это ускоритель личности. Если человек хочет остаться в большой журналистике, то это уже само по себе жертва, потому что это служение профессии. А если ты чувствуешь, что журналистика – это твоя миссия, как в «Гимне советских журналистов» («Трое суток шагать,/ Трое суток не спать/ Ради нескольких строчек в газете». Это, конечно, романтизация из прошлого века, но тем не менее, это правда) – ты в любой момент готов сорваться и поехать в командировку, встретиться с героем, сделать сложный нравственный выбор, руководствуясь не эмоциями, а здравым смыслом. То есть, в любом случае пострадают либо твой образ жизни, либо семья, либо друзья, потому что ты меняешь миссию на время. Жертвы всё равно есть и будут, если ты погружаешься в профессию целиком.
— Вы рассказывали, что иногда пользуетесь нейросетями для написания постов в свой «Телеграм-канал», но никогда, если пишете журналистский текст, который подписываете своим именем. Как вы думаете, в какой момент ИИ – это инструмент, а в какой – подмена автора?
— Что касается журналистики – здесь есть один положительный месседж, и другой отрицательный. Положительный: нейросеть очень круто ускоряет журналистику, но не может нас заменить в авторском голосе, в стиле, в ритмике, в эмпатии. Она не может уловить, в какой момент человек сомневается, в какой врёт, в какой ему больно. В этом плане у человека преимущество, и его не заменить нейросетью. И отрицательный: среднестатистическому читателю абсолютно все равно, кем написан текст... Он не понимает, писал это профессиональный журналист или инженер, который не умеет складывать слова, но пользуется нейросетями. Это самый большой вызов и проблема. В какой-то момент читатель может сказать: «Не всё ли мне равно до твоего нравственного выбора и страданий по поводу того, кто прав, кто виноват? Мне нужно, чтоб было гладенько и быстро». Что при этом будет происходить с обществом – это самая большая загадка. С нами-то, журналистами, допустим, всё понятно: кто умеет писать, тот в профессии останется, остальных заменят. Но кому позволит остаться читатель? Это вопрос…
— Если роль стилизации и структурирования текста переходит нейросети, что остаётся в зоне ответственности журналиста?
— Выбор остаётся. Выбор, который диктует совесть. На лекции в университете я рассказывала один показательный случай: мне было лет двадцать, я училась на факультете журналистики и уже сотрудничала с «Комсомольской правдой». В отделе писем я нашла один небанальный криминальный сюжет: юноша и девушка, лет по 18-19, оба из интеллигентных семей. Встретились, подружились. С её точки зрения это был легкий флирт, с его – большая любовь. Когда он почувствовал, что что-то не то и приехал разбираться из Ленинграда в Москву, она захохотала ему в лицо и сказала, что беременна от другого. И он от обиды за свою растоптанную любовь её убил... Письмо в редакцию написал отец девушки, в абсолютном отчаянии и ярости. Я долго работала над этой темой, добралась даже до материалов уголовного дела. Для полноты картины мне не хватало стороны убийцы, но он был в тюрьме, и попасть к нему было невозможно. Поэтому я встретилась с его отцом, капитаном дальнего плавания, который после поступка сына потерял все. Я пылала справедливым пафосом. Но на встречу пришел не отец злодея, который воспитал убийцу, а абсолютно сломанный немолодой человек, который плакал. Он сидел и говорил: «Ну как же так? Я же не воспитывал подлеца и убийцу!.. Я пытался воспитать хорошего человека. Книги ему давал читать…».
…И я поняла, что не буду писать этот текст, потому что этой своей статьей его добью. Хотя для студентки третьего курса «подвал» в центральной газете был бы триумфом.
Когда я загрузила эту историю в нейросеть, она цинично резюмировала: «Вот это и отличает тебя от меня. Потому что я бы однозначно сказала, что текст надо было публиковать». А я той собой, двадцатилетней, горжусь. Как профессионал я не справилась с задачей, но как человек справилась.
— Возможно ли такое, что в журналистике станет меньше авторов и больше «редакторов алгоритмов»?
— Нейросеть за минуту найдёт самый актуальный сюжет и события, которые следует осветить. Она может отредактировать орфографию, логику, отметить провальные места в тексте. Но не сможет оценить морально-этическую сторону конфликта с человеческой точки зрения. Все механические функции, которые можно ей адресовать, всю журналистскую рутину она заменит. Уже заменила. Мне кажется, что от наступления нейросетей редакторы и создатели безличного контента пострадают больше, чем журналисты с авторским голосом. Но что-то мне говорит, что один элемент, который называется «человечинка», отличающая нас от машины, она всё-таки воспроизвести не сможет. Надеюсь, что никогда.
— Если текст создаётся при участии ИИ, но запрос пишет журналист, кто в этом тексте остаётся автором?
— Человек, безусловно. Потому что это именно я задаю смысл и принимаю результат, а он выполняет команду. На Давосском экономическом форуме этой зимой выступала главный редактор издания «India Today» Калли Пури, которая сформулировала концепцию «AI Sandwich», имея в виду: первый слой этого бутерброда – человек, он задаёт фактуру и ставит задачу. Нижний – тоже человек, он принимает результат, исправляет ошибки. А всю прослойку делает нейросеть. Мне кажется, это очень верная схема. Если токарь поставил задачу станку, и станок выпилил деталь, зарплату платят токарю, а не станку.
— Не считаете ли вы, что нейросети меняют сам принцип отбора в профессию. Важнее становится не талант, а умение быстро адаптироваться к технологиям?
— Конечно, меняет. Я знаю московские газеты, которые год назад запретили сотрудникам пользоваться нейросетями. Они сейчас круто отстают и в денежном, и в творческом плане. Я читаю их сайты и чувствую запах плесени. Это видно: газета устала, люди не могут быстро переориентироваться. Журналист, который нужен редакции, меняется. Уже не скорость главное (и слава Богу!) – нейросеть все равно сделает быстрее, а смысл. Раньше, когда я работала над долгими расследованиями, и, соответственно, публиковала меньше текстов, это казалось несправедливым – любой стажер, который переписывал релизы, имел больше публикаций и гонораров. Но сейчас умения этого условного стажера нивелированы, потому что нейросеть сделает это лучше и в тысячу раз быстрее. А человек, который дотошно копается в теме, выиграет. Как и должно быть.
— Есть ли у вас ощущение, что сейчас студенты по-другому понимают ответственность за слово?
— Они и цену слова чувствуют иначе. Обесценен сам труд сидеть и писать. Я не заставляю вас по старинке писать на белом листе бумаги перьевой ручкой, но, чтобы сочинить что-то умное, нужно все-таки заставить извилины шевелиться. А тут: промпт нейросети задал, и за тебя все напишут! Я думаю, профессия наша будет трансформироваться. Но (возвращаюсь к началу интервью): нейросеть всё равно не умеет пока писать неотличимо от человека. Загони в нее полное собрание сочинений Чехова и скажи: «пиши, как Чехов», это всё равно будет не он. Сейчас по соцсетям путешествуют тысячи сгенерированных текстов с одинаковыми сюжетами, написанные как под копирку. Получается средненько. Видите ли: нейросеть, в отличие от человека, не ошибается (я имею в виду не факты, а стиль, ровные абзацы, одинаковые по структуре предложения и тп.). А у нас есть преимущество: право на ошибку. На неталантливый текст, головную боль и плохое настроение. Наша неодинаковость – это наш флаг и наше преимущество.
— Если вернуться к вашей мысли о жертве в профессии: на что сегодня должен быть готов человек, который хочет остаться в журналистике?
— Девушкам сразу говорю: с личной жизнью будут проблемы. Это вопрос психологии и выбора. Журналистская жизнь даёт столько ярких эмоций и невероятных собеседников, что правильные люди, с которыми следует создавать семью, кажутся приземлёнными. Это происходит до момента, пока ты сама не поймёшь: либо ты танцуешь, либо вокруг тебя танцуют. Если хочешь быть яркой звездой – выбирай спутника, который готов подставить плечо и взяться за быт. Две звезды в одном сосуде не уживаются. У женщин в журналистике часто бывают реальные проблемы с выбором спутника жизни, потому что идея профессий кажется ярче идеи семьи.
И еще: за тридцать лет журналистики у меня ни разу не было момента прекрасного «ничегонеделания», а это, как оказалось, очень важная штука для предотвращения выгорания. Я бежала всё время. Это ощущение вечного бега и есть жертва, которую журналист отдает мирозданию во имя профессии. Ты – пленник новостей, пленник потока. А иногда хочется просто жить, замечать, как растут дети, как идёт дождь и расцветают розы. В нашей профессии это почти невозможно: ты всегда на работе.
Это и плюс, и минус: ты проживаешь десять других жизней вместо одной своей.
Валерия Глинкина (студентка ВШЖиМК СПбГУ).
Фото - Петр Годлевский